ОН ПОКАЗАЛ РУССКИМ ИХ ИСТИННОЕ ЛИЦО

Он всегда знал, что такое Россия. И рассказал об этом всему миру и в первую очередь самим русским. Однако дорогие россияне его за это возненавидели: их ни под каким благородным предлогом нельзя подводить к зеркалу и, тыкая в изображение, говорить: «Смотри! Вот это вот – ты!» Реакция россиян будет всегда одинаковой — тех, кто показывает русским их собственное истинное лицо всегда и везде называют в России русофобами, что кстати, следует расценивать как комплимент.

Почти любое государство имеет свой этиологический миф — повествование о том, как оно возникло. «Миф» здесь не обязательно значит «небылица»: события могут быть реальными или вымышленными — важнее то, как они интерпретируются. В миф «зашито» представление о миссии государства. Например, США в этой логике основаны как сияющий «град на холме», образец свободы; а отцы-основатели — Вашингтон, Джефферсон, Франклин, Гамильтон — оказываются сопоставимы с фигурами вроде Ромула, легендарного основателя Рима.


Советским же этиологическим мифом была, конечно, революция 1917 года, советским аналогом Ромула — Ленин, исторической миссией СССР — быть «маяком человечества» на пути к светлому коммунистическому будущему. Советский человек всю жизнь жил с тщательно сконструированным сюжетом истории революции: декабристы, которые «страшно далеки от народа»; разбуженный ими Герцен, который «развернул революционную агитацию»; народники; наконец, большевики, которые единственные из всех с самого начала все делали исключительно правильно, последовательно и высокоморально. Этот сюжет постоянно варьировался в зависимости от политической конъюнктуры: сначала Троцкий был в нем почти равновелик Ленину, потом Троцкого из него вычищали, потом возводили на пьедестал Сталина, потом низводили. Но структура мифа оставалась неизменной. Она лежала в основе учебных программ, официозной науки, литературы, кино, монументальной пропаганды и наглядной агитации. От мифа нигде нельзя было укрыться.

На рубеже 1980–1990-х, когда советская власть стала разрушаться, миф разрушился вместе с ней. Открылись архивы, в массовой прессе день ото дня нарастал вал публикаций о том, как «нам врали все эти годы». Герои прошлого в одночасье превращались в злодеев. 

В этот момент в Россию и пришел он — Ричард Пайпс. Его трехтомник «Русская революция», изданный по-английски в 1990 году, перевели на русский уже в 1992-м. После крушения советского этиологического мифа именно построения Пайпса стали новой «стандартной моделью» истории революции: с ними можно было соглашаться, можно было спорить, но отталкиваться надо было именно от них. Во многом и сейчас ситуация остается именно такой.

Для начала заметим, что творения этого историка обладают в России одним удивительным свойством: их одинаково ненавидят как ревнители режима (и это, как увидим, совсем неудивительно), так и те, кого сегодня можно назвать «демократами». Что, в общем, тоже неудивительно. Пайпс своим неумолимым видением исторического пути России в границах ее авторитарной политической культуры и мессианских традиций как бы говорит им: ваша вера в светлое демократическое завтра не более чем неразумный самообман, успокоительная иллюзия. На деле эта страна есть и еще долго будет той, которой была всегда. В какие бы одежды она ни облачалась и какие бы маски не надевала. 


Всегда же она была антитезой свободы, злейшим ее антагонистом. И отдельные периоды просветлений не должны позволять забывать об этой ее сути. Тем более что просветления приходят и уходят, а суть остается.

Теперь ближе к делу, то есть к России. Первое и, пожалуй, едва ли не главное. Ричард Пайпс назвал ее «вотчинным государством». Еще в 1974 г. в книге «Россия при старом режиме» дается очень важное отличие между деспотом и вотчинным правителем. 

«Деспот ущемляет право собственности своих подданных; вотчинный правитель просто-напросто вообще не признает за ними этого права».

Вспоминаем Дерипаску: 

«Если государство скажет, что мы должны отказаться от компании, мы откажемся. Я не отделяю себя от государства». 

Это не просто клятва олигарха на верность всем известному суверену, это еще и констатация реальности. «В вотчинном государстве нет ни официальных ограничений политической власти, ни законоправия, ни личных свобод». В этой связи вспоминается лекция Пайпса в Москве уже в глубоко путинское время. Кто-то из аудитории стал задавать вопрос в модном нынче стиле: а, у вас там на Западе все то же самое. Правда, речь шла не о современности (хотя, в сущности, конечно, же о ней), а о сравнении правления английского деспота Генриха VIII с правлением Ивана Грозного. Чем, собственно говоря, первый принципиально отличался от второго (жили почти в одно время и примерно одно и то же количество жен загубили). Ответ поразил своей лаконичностью и одновременно глубиной: 

«Генрих VIII, бесчинствуя, нарушал закон; Иван Грозный, бесчинствуя, творил закон». 

Российская империя почти до самой своей кончины оставалась абсолютной монархией. В этом Пайпс видит продолжение вотчинного режима. 

«Привычка рассматривать царство и его обитателей с позиции собственника крепко укоренилась в сознании российского правителя и служилого класса». 

Поэтому, как он считает, несмотря на тот факт, что Николай II по своему темпераменту подходил на роль конституционного монарха, но тем не менее «смотрел на самодержавную власть как на род доверительной собственности, которую долг повелевает ему передать наследнику в неприкосновенности».


Истоки вотчинного государства Пайпс видит в Золотой Орде. Москва – ее преемница в гораздо большей степени, чем так называемой Киевской Руси. То, что филиал Орды (Московское княжество), окрепнув со временем, пошел на разрыв с ослабевшей метрополией, не говорит о сколько-нибудь существенном изменении усвоенных ордынских общественных порядков. Тут можно вспомнить и русского философа Федотова с его фразой «Сарай переехал в Кремль». 

Московия выступала решительным противником Новгорода и Великого княжества Литовского. Борьба с с ними, а потом и Речью Посполитой – это была борьба вотчинного режима (ордынства) против европейского феодализма. Сильно ошибаются те, кто полагают, что в Московии был феодальный строй. Он базируется на политической культуре договора между сюзереном и вассалом, признающим взаимные права и обязанности. А какие могут быть обязанности у того, чье малейшее желание автоматически становится законом для подданных? Не говоря уже о вольных городах в европейском Средневековье. Они имелись в достаточном количестве на территории Великого княжества Литовского (не только современной Литвы, но и Белоруссии, и значительной части Украины). Запад начинался там, где строили замки и ратуши. 

Вспоминает Пайпс, конечно, и Новгород: 

«Сложившийся в Новгороде порядок правления во всех своих главных чертах напоминал форму, известную из историй средневековых городов-государств Западной Европы». 

Новгород до покорения Московией состоял в Ганзейском союзе (средневековом Общем рынке) и окончательно вывел из себя ее тем, что в ответ на ее непрекращающуюся агрессию Москвы решил вступить в «средневековый Евросоюз»: войти в состав Великого княжества Литовского. Понимая, что о литовцев он обломает зубы, Иван III решил действовать на опережение. И как мы знаем, преуспел. В результате Московско — Новгородской войны 1477—1478 годов Новгородская республика была уничтожена. А при другом раскладе Великий Новгород уже более 500-т лет был бы частью европейской семьи народов. Но не повезло. Москва надолго установила здесь ордынские порядки. 

Много писал Пайпс и о России при коммунистах. Он категорически был не согласен с русскими националистами в том, что коммунизм есть некий вирус, занесенный с Запада. «В России получили развитие те элементы  марксистского учения, которые отвечали унаследованной из Московской Руси вотчинной психологии». И «прививка марксистского учения к неувядающему древу вотчинной ментальности принесла тоталитарные плоды». Таким образом, коммунизм – все тот  же вотчинный по своей природе режим, но поменявший старую оболочку и адаптировавшийся к индустриальной эпохе. Московия 2.0. 

На заре Перестройки в 1987 году Пайпс призывал американцев оставаться спокойными и не очаровываться реформами в СССР, сомневаясь в возможности реальных перемен и хвалил жесткую линию по отношению к СССР. Пайпс считал, что даже оппозиционеры в России являются частью ее системы и имеют мало общего с западными политиками. И приводил в пример Солженицына, с которым был знаком: 

«Тот факт, что «Святая Русь», которую он рисовал в своем воображении, не возникла тотчас, как только российское правительство отказалось от марксизма, сильно его разочаровало. Его движимая ненавистью интеллектуальная нетерпимость наряду с фанатизмом лишили его права на величие… На самом деле он был зеркальным отражением этого режима. Когда режим пал, он оказался тоже неуместным». 


Россия не чувствует себя частью мирового сообщества и предпочитает держаться особняком, не сближаясь и не заводя дружбы с другими странами, что, в свою очередь, неминуемо придает ей воинственности. Опросы общественного мнения говорят, что, по мнению большинства, «у России свой путь», при этом общего понимания пути не существует. Культурное наследие сыграло решающую роль в неспособности России освободиться от своего коммунистического прошлого и уверенно идти вперед. Россия держится за свое прошлое именно оттого, что не знает, куда идти дальше.

Другой фактор – география. Россия продолжает владеть огромной территорией и остается самой большой страной в мире, даже утратив свои колонии. Географический фактор влечет за собой в основном негативные последствия. Первое – низкое качество управления российским государством. После отвоевания Ливонии и Эстонии у Швеции Петр Первый с удивлением обнаружил, что Швеция тратила больше средств на управление этим маленьким анклавом, чем Петербург – на всю свою империю. Поэтому чиновникам Московии было официально разрешено «кормиться от дел», а после упразднения этой практики – брать взятки. Пресловутое взяточничество российских чиновников лишь следствие неспособности России адекватно оплачивать труд управляющих на территории своих необъятных владений.

Другим немаловажным следствием огромных размеров России было и продолжает оставаться слабо развитое национальное чувство. Факт, что русские начиная с XIII в. всегда сплачивались для обороны своей отчизны от иностранных захватчиков, не должен вводить нас в заблуждение относительно ощущения русскими своей национальной общности. Они вставали на защиту России потому, что видели в противнике «неверных», которые идут, чтобы захватить их землю и собственность. Вообще для русских характерна привязанность скорее к их «малой родине», чем к стране в целом. Русские как люди не чувствуют друг с другом родства. Напротив, чувство, что они окружены врагами, есть как у государства, так и у каждого отдельно взятого человека по отношению к своим согражданам.

Компания Validata из Петербурга, занимающаяся изучением общественного мнения, в конце своего исследования о поведении русских делает поразительное заключение: «Русские живут в окопах». То есть русские чувствуют постоянную опасность со стороны своих же сограждан. Это одна – и, возможно, самая главная – из причин, почему русские предпочитают авторитарное правление любой демократии. Недоверие к соседу не позволяет им сплотиться для установления удовлетворительного для всех режима, и они поэтому привержены режиму жесткому, «грозному» для поддержания порядка. 


Есть и еще одно последствие необъятных просторов страны, – это извечная претензия России на то, что если она столь обширна, то она по самой природе своей великая держава. Устойчивая популярность Сталина в стране, которую он опустошил, вызвана в первую очередь убежденностью в том, что, приведя СССР к победе над Германией, Сталин превратил Россию в мировую державу, соперницу Соединенных Штатов Америки. Но убеждение это ничем не может быть оправдано. Держава становится великой не из-за своих гигантских размеров и даже не из-за победы в войне, но в результате усердного, терпеливого, непоказного труда, который ведет к формированию жизнеспособного общества и эффективной экономики.

В 1999 г. Пайпс издал книгу «Собственность и свобода». Она – не только про Россию. Его рассуждения относятся ко всему человечеству. Даже кратко осветить ее не получится. Остановимся лишь на России. 

«Опыт России показывает, – говорится в книге, – что свобода не может быть учреждена законодательным актом, она должна вырасти постепенно, в тесном содружестве с собственностью и правом». 

И далее об уважении к чужой собственности и свободе (ибо без такового нет и собственных). 

«Это уважение надо прививать, пока оно не пустит такие глубокие корни в народном сознании, что тщетными окажутся любые попытки их вырвать». 

Все верно, но вот только кто это сделает? Вопрос остается без ответа.

И еще что касается этой книги. Как-то во время первого процесса над Ходорковским главного героя показали в клетке в зале суда. Он читал не следственные материалы, а именно «Собственность и свободу». Оператор очень крупным планом выхватил название. Ирония заключалась в том, что выпустила книгу финансируемая Ходорковским Московская школа политических исследований. Ее, естественно, записали в иностранные агенты (как и ее наследницу – Московскую школу гражданского просвещения). Почему-то думаю, успей опальный олигарх прочитать профинансированное им издание Пайпса до помещения в цугундер, процесса над ним бы не было. По той простой причине, что Ходорковский вовремя бы выехал. Понял бы, что уважение к собственности и свободе в этом народе просто не живет. И никаким просвещением его не воспитаешь: разве можно просветить тех, кто накрытый кромешным мраком барак принимает за играющий светом дворец?


Добавить коментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.